Простова Лидия Павловна
из 8 фотографий
«Отец не понял моей муки, жестокий сердцу дал отказ». Надолго, если не на всю жизнь, эти слова народной песни стали напоминанием о сватовстве моему отцу, Простову Василию Никитовичу. А было так.
В январе 1941 года в Ленинграде он, выпускник военного училища, пришел к Смирнову Павлу Платоновичу, будущему тестю, просить руки его дочери Лидии. В планшете курсанта уже лежали направление в военную часть Дальнего Востока и проездные билеты на двоих, настолько он был уверен в успехе сватовства. Но Павел Платонович как отрезал: «Молода еще». Да, Лиде не хватало до 18 лет нескольких месяцев, хотя, возможно, не это было решающим в отказе.
Павел Платонович был уважаемым человеком, известным в городе скорняком: он шил шубы, шапки, муфты артистам Мариинского театра. Скромная и послушная дочь была ему прекрасной помощницей. После окончания школы-семилетки она в совершенстве овладела швейным мастерством, увлекалась спортом, играла в драмкружке.
Никто и предвидеть не мог, как круто изменится жизнь через полгода. Может быть, Павел Платонович не раз пожалел, что оставил дочь в Питере (так тогда называли город большинство ленинградцев). В июне началась война, и пути моих будущих родителей разошлись.
Новоиспеченный лейтенант начал службу в Благовещенске: сборы, подготовка новобранцев, занятия спортом. Отец был боксером-разрядником, пловцом (переплывал Волгу!), лыжником (побеждал на марафонской дистанции 43 км). В Москве, куда он заехал к родственникам после окончания учебы, племянники вспоминали: «Обвязывали дядю Васю веревками, а на счет «три» они спокойно сползали по туловищу к ногам. Он напрягал мышцы, надувал легкие, пока связывали, а потом выдыхал и освобождался. Ох и силен был!»
Зимой 1943 года военную часть, где служил отец, направили на запад, под Ленинград. И с этого времени еще одна песня со словами: «…кто в Ленинград пробирался болотами, горло ломая врагу…» стала памятной. Василий Никитович участвовал в освобождении Ленинграда. Непрерывные атаки на Пулковской высоте, множество погибших. Однажды после боя, казалось, наступила небольшая передышка. Он сидел с товарищем на небольшом пригорке, было тихо. Неожиданно шальной немецкий снаряд контузил отца и осколком ранил левую руку его друга. Василий Никитович какое-то время пролежал в госпитале, пока не вернулись слух и память. Возвратившись в часть, узнал, что друга судили и расстреляли: ранение трибунал посчитал самострелом.
Лидия Смирнова с первых дней войны была призвана в ряды МВД, служила в медико-санитарной роте. В Ленинграде остались родители и младшая сестра, двенадцатилетняя Оля. Старшие сестры с детьми к началу летних каникул были уже в деревне Фоминское Ярославской области в родительском доме. Ждали они скорого приезда отца и мамы. Но не дождались, началась война, а потом блокада.
Черный дым слался над Ленинградом – горели склады, люди соскребали расплавленный, смешавшийся с землей сахар, предчувствуя, что еще долго им не видеть белого рафинада. Этой сладкой землей подслащивали кипяток. Первым блокаду не выдержал Павел Платонович, участник Первой мировой войны. Перед кончиной он просил закурить, но табака не было, как и многого другого. Потом разболелась Оля, приговор врачей – дистрофия, долго не проживет. Ее вывозили «дорогой жизни» по льду Ладожского озера. На «материке» деревенские жители, приезжавшие встречать «блокадников», случайно узнали в изможденной, исхудавшей девчушке внучку своих соседей. Ее отвезли в Фоминское и передали сестрам – в общем, спасли.
В Ленинграде хлеб выдавали по карточкам, неработающим – 120 граммов. Этот кусочек и получала моя бабушка, Евдокия Евграфовна. Изредка, когда маму отпускали из роты, она приносила бабушке свой скудный паек. Но однажды мамы долго не было дома, на службе не давали увольнения. Живой Евдокию Евграфовну она больше не увидела.
Прошло 50 лет. На похоронах, когда умер папа, мама неутешно плакала. Успокоившись, она сказала: «Как же хорошо, дети мои, вы попрощались с отцом. А мне, – тут слезы опять навернулись на глаза, – пришлось завернуть свою маму в простынку и отвезти на санках к больнице. Там уже стоял грузовик, люди подъезжали со своими усопшими. Того, кто покрепче, просили помочь погрузить умерших на грузовик и сопроводить на Пескаревское кладбище. Там ваша бабушка и похоронена в общей могиле».
Мама не любила вспоминать о блокаде, но однажды немного все же рассказала. «Мы бы не выжили, если бы не вера в Победу, молодость, оптимизм и взаимовыручка. Прислали мне пару раз сестры из деревни колобков. Самолеты под непрерывной бомбежкой, с трудом, но долетали до Ленинграда, и блокадники получали долгожданную почту. Колобки были как в сказке – «на сметане мешан, в печку сажен». Я со всеми во взводе поделилась, по чуть-чуть, но всем досталось. А у одной девушки мама работала на кондитерской фабрике. Да, не удивляйтесь, в Питере действовали и фабрики, и заводы. Придет Галя навестить маму, та обложит ее шоколадом, а сверху бинтами перевяжет. Вернется наша медсестричка в роту, мы с нее бинты снимаем и облизываем. Конечно, непорядок, но помогло выжить. Голодно было, но с юмором отвечали, когда кто-то интересовался, что сегодня на обед: «битки» в дверях и «гуляш» по коридору.
После обстрела мы раненым первую помощь оказывали. По квартирам ходили, немощным, кто уже сам ходить не мог, помогали до больницы добраться. Детей много спасли; было, что их одних мы находили в доме живыми. Дай вам Бог никогда не видеть страдания или гибель малышей. До сих пор помню: шла по Фонтанке, впереди мальчик лет девяти; вдруг обстрел, кинулась к нему, хотела в бомбоубежище затащить, а в него осколок попал, так на руках у меня и скончался. Все думаю: в меня этот осколок должен был попасть!
Но и праздники были. «Ленинградскую симфонию» Дмитрия Шостаковича слушали в филармонии! Начистили сапоги, шинели и, как до войны, принаряженные, побежали на концерт. Радовались: живет Питер! Фрицы не запугали!
Когда сняли блокаду, нам привезли мороженый лук. Сидим у Аничкина моста и лук, как пирожное, едим. Сок по рукам течет, сладкий! Радость!
Получила письмо от Васи. Писал он Павлу Платоновичу, но просил откликнуться, кто живой остался. Я ему ответила. Через несколько дней он сам появился, предложение руки и сердца сделал. На свадебный стол принес килограмм сухого яичного порошка, а я не знала, как яичницу готовить из порошка, и весь испортила. Вот жалко-то было!
Потом Васю опять на Дальний Восток направили, японцев добивать. После Победы мы вместе зажили. Ваш отец на фронте видел, как много наших полегло, и решил, если выживет, детей у него в семье будет много. Дети родились почти все на Кавказе, там, где служили: в Кировакане, В Батуми, в Ленинакане, в Ереване, одна только дочь в Москве. В большой семье пригодились мои умения: шить, вязать, малому радоваться. Приедем в военный городок на новое место службы, а там ничего, кроме казенного стола, стульев да пары кроватей. Но со всем справились, люди добрые помогали. Дети выросли, выучились, женились, замуж повыходили. За все – слава Богу!
Но война еще раз больно напомнила о себе. Я уже многодетная мать, трижды депутат Моссовета, первый раз поехала в Ленинград на встречу с бывшими сослуживцами в день снятия блокады. Наш врач, старенький Юрий Николаевич, постучав по моим ногам палочкой, сказал:
– А хорошо тебе, Лидушка, протезы сделали!
– Какие протезы? У меня свои ноги…
– Да я хорошо помню, как тебе направление писал на ампутацию. Ноги у тебя так распухли, что ни в сапоги, ни в калоши не влезали, погибнуть могла от гангрены. Очень жалел, что такая молодая без ног останется…
Вот тогда я узнала, что для меня сделала другая врач, еврейка по национальности, забыла ее имя, к сожалению. Она скрыла направление и стала каждый вечер мне ноги в сенной трухе парить. Откуда только ее доставала? Ноги вылечила, если бы не она – оставаться мне калекой».
Вот такая короткая история нашей семьи. Мы, выросшие дети (нас у родителей пятеро), сами стали бабушками и дедушками, стараемся, чтобы наши внуки не забыли подвигов прадедов. Жалеем только, что мало расспрашивали наших героев-родителей.
В январе 1941 года в Ленинграде он, выпускник военного училища, пришел к Смирнову Павлу Платоновичу, будущему тестю, просить руки его дочери Лидии. В планшете курсанта уже лежали направление в военную часть Дальнего Востока и проездные билеты на двоих, настолько он был уверен в успехе сватовства. Но Павел Платонович как отрезал: «Молода еще». Да, Лиде не хватало до 18 лет нескольких месяцев, хотя, возможно, не это было решающим в отказе.
Павел Платонович был уважаемым человеком, известным в городе скорняком: он шил шубы, шапки, муфты артистам Мариинского театра. Скромная и послушная дочь была ему прекрасной помощницей. После окончания школы-семилетки она в совершенстве овладела швейным мастерством, увлекалась спортом, играла в драмкружке.
Никто и предвидеть не мог, как круто изменится жизнь через полгода. Может быть, Павел Платонович не раз пожалел, что оставил дочь в Питере (так тогда называли город большинство ленинградцев). В июне началась война, и пути моих будущих родителей разошлись.
Новоиспеченный лейтенант начал службу в Благовещенске: сборы, подготовка новобранцев, занятия спортом. Отец был боксером-разрядником, пловцом (переплывал Волгу!), лыжником (побеждал на марафонской дистанции 43 км). В Москве, куда он заехал к родственникам после окончания учебы, племянники вспоминали: «Обвязывали дядю Васю веревками, а на счет «три» они спокойно сползали по туловищу к ногам. Он напрягал мышцы, надувал легкие, пока связывали, а потом выдыхал и освобождался. Ох и силен был!»
Зимой 1943 года военную часть, где служил отец, направили на запад, под Ленинград. И с этого времени еще одна песня со словами: «…кто в Ленинград пробирался болотами, горло ломая врагу…» стала памятной. Василий Никитович участвовал в освобождении Ленинграда. Непрерывные атаки на Пулковской высоте, множество погибших. Однажды после боя, казалось, наступила небольшая передышка. Он сидел с товарищем на небольшом пригорке, было тихо. Неожиданно шальной немецкий снаряд контузил отца и осколком ранил левую руку его друга. Василий Никитович какое-то время пролежал в госпитале, пока не вернулись слух и память. Возвратившись в часть, узнал, что друга судили и расстреляли: ранение трибунал посчитал самострелом.
Лидия Смирнова с первых дней войны была призвана в ряды МВД, служила в медико-санитарной роте. В Ленинграде остались родители и младшая сестра, двенадцатилетняя Оля. Старшие сестры с детьми к началу летних каникул были уже в деревне Фоминское Ярославской области в родительском доме. Ждали они скорого приезда отца и мамы. Но не дождались, началась война, а потом блокада.
Черный дым слался над Ленинградом – горели склады, люди соскребали расплавленный, смешавшийся с землей сахар, предчувствуя, что еще долго им не видеть белого рафинада. Этой сладкой землей подслащивали кипяток. Первым блокаду не выдержал Павел Платонович, участник Первой мировой войны. Перед кончиной он просил закурить, но табака не было, как и многого другого. Потом разболелась Оля, приговор врачей – дистрофия, долго не проживет. Ее вывозили «дорогой жизни» по льду Ладожского озера. На «материке» деревенские жители, приезжавшие встречать «блокадников», случайно узнали в изможденной, исхудавшей девчушке внучку своих соседей. Ее отвезли в Фоминское и передали сестрам – в общем, спасли.
В Ленинграде хлеб выдавали по карточкам, неработающим – 120 граммов. Этот кусочек и получала моя бабушка, Евдокия Евграфовна. Изредка, когда маму отпускали из роты, она приносила бабушке свой скудный паек. Но однажды мамы долго не было дома, на службе не давали увольнения. Живой Евдокию Евграфовну она больше не увидела.
Прошло 50 лет. На похоронах, когда умер папа, мама неутешно плакала. Успокоившись, она сказала: «Как же хорошо, дети мои, вы попрощались с отцом. А мне, – тут слезы опять навернулись на глаза, – пришлось завернуть свою маму в простынку и отвезти на санках к больнице. Там уже стоял грузовик, люди подъезжали со своими усопшими. Того, кто покрепче, просили помочь погрузить умерших на грузовик и сопроводить на Пескаревское кладбище. Там ваша бабушка и похоронена в общей могиле».
Мама не любила вспоминать о блокаде, но однажды немного все же рассказала. «Мы бы не выжили, если бы не вера в Победу, молодость, оптимизм и взаимовыручка. Прислали мне пару раз сестры из деревни колобков. Самолеты под непрерывной бомбежкой, с трудом, но долетали до Ленинграда, и блокадники получали долгожданную почту. Колобки были как в сказке – «на сметане мешан, в печку сажен». Я со всеми во взводе поделилась, по чуть-чуть, но всем досталось. А у одной девушки мама работала на кондитерской фабрике. Да, не удивляйтесь, в Питере действовали и фабрики, и заводы. Придет Галя навестить маму, та обложит ее шоколадом, а сверху бинтами перевяжет. Вернется наша медсестричка в роту, мы с нее бинты снимаем и облизываем. Конечно, непорядок, но помогло выжить. Голодно было, но с юмором отвечали, когда кто-то интересовался, что сегодня на обед: «битки» в дверях и «гуляш» по коридору.
После обстрела мы раненым первую помощь оказывали. По квартирам ходили, немощным, кто уже сам ходить не мог, помогали до больницы добраться. Детей много спасли; было, что их одних мы находили в доме живыми. Дай вам Бог никогда не видеть страдания или гибель малышей. До сих пор помню: шла по Фонтанке, впереди мальчик лет девяти; вдруг обстрел, кинулась к нему, хотела в бомбоубежище затащить, а в него осколок попал, так на руках у меня и скончался. Все думаю: в меня этот осколок должен был попасть!
Но и праздники были. «Ленинградскую симфонию» Дмитрия Шостаковича слушали в филармонии! Начистили сапоги, шинели и, как до войны, принаряженные, побежали на концерт. Радовались: живет Питер! Фрицы не запугали!
Когда сняли блокаду, нам привезли мороженый лук. Сидим у Аничкина моста и лук, как пирожное, едим. Сок по рукам течет, сладкий! Радость!
Получила письмо от Васи. Писал он Павлу Платоновичу, но просил откликнуться, кто живой остался. Я ему ответила. Через несколько дней он сам появился, предложение руки и сердца сделал. На свадебный стол принес килограмм сухого яичного порошка, а я не знала, как яичницу готовить из порошка, и весь испортила. Вот жалко-то было!
Потом Васю опять на Дальний Восток направили, японцев добивать. После Победы мы вместе зажили. Ваш отец на фронте видел, как много наших полегло, и решил, если выживет, детей у него в семье будет много. Дети родились почти все на Кавказе, там, где служили: в Кировакане, В Батуми, в Ленинакане, в Ереване, одна только дочь в Москве. В большой семье пригодились мои умения: шить, вязать, малому радоваться. Приедем в военный городок на новое место службы, а там ничего, кроме казенного стола, стульев да пары кроватей. Но со всем справились, люди добрые помогали. Дети выросли, выучились, женились, замуж повыходили. За все – слава Богу!
Но война еще раз больно напомнила о себе. Я уже многодетная мать, трижды депутат Моссовета, первый раз поехала в Ленинград на встречу с бывшими сослуживцами в день снятия блокады. Наш врач, старенький Юрий Николаевич, постучав по моим ногам палочкой, сказал:
– А хорошо тебе, Лидушка, протезы сделали!
– Какие протезы? У меня свои ноги…
– Да я хорошо помню, как тебе направление писал на ампутацию. Ноги у тебя так распухли, что ни в сапоги, ни в калоши не влезали, погибнуть могла от гангрены. Очень жалел, что такая молодая без ног останется…
Вот тогда я узнала, что для меня сделала другая врач, еврейка по национальности, забыла ее имя, к сожалению. Она скрыла направление и стала каждый вечер мне ноги в сенной трухе парить. Откуда только ее доставала? Ноги вылечила, если бы не она – оставаться мне калекой».
Вот такая короткая история нашей семьи. Мы, выросшие дети (нас у родителей пятеро), сами стали бабушками и дедушками, стараемся, чтобы наши внуки не забыли подвигов прадедов. Жалеем только, что мало расспрашивали наших героев-родителей.